«Полис. Политические исследования».- 2007.- № 1.-С.6-21.

 

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ПЛЮРАЛИЗМ

И ТРАНСФОРМАЦИЯ ПУБЛИЧНОЙ СФЕРЫ

В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ

 

МАЛИНОВА Ольга Юрьевна, доктор философских наук, ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН.

В основу статьи положен доклад, представленный автором на IV Всероссийском конгрессе политологов (20-22 октября 2006 г., Москва).

 

Общественное сознание — одна из тех сфер, где перемены, происшед­шие за последние два десятилетия, наиболее очевидны: сегодняшнее рос­сийское общество разительно отличается от советского, в котором усилия "строителей коммунизма" направлялись "единственно верной" идеологи­ей, внедрявшейся усилиями огромного партийно-государственного аппа­рата. Наличие идеологического плюрализма в постсоветской России не вызывает сомнений. Но насколько он "эффективен"?

Теории демократии трактуют свободу выражения мнений не только как основное право человека, но и как фундаментальное условие демократиче­ского правления. С нормативной точки зрения "качество" политических коммуникаций определяется тем, в какой мере они обеспечивают достиже­ние гражданами "просвещенного понимания" вопросов, по которым при­нимаются властные решения [Даль 2003: 166-167]. Конкурирующие поли­тические программы формируют спектр альтернатив, в рамках которого граждане могут делать свой выбор. Иными словами, помимо возможности высказывать те или иные взгляды, здесь имеет значение способность (и стремление) акторов предложить более или менее ясные толкования и варианты решения общественных проблем и донести их до нужной аудито­рии. Можно ли говорить о становлении в постсоветской России демокра­тической публичной сферы, где артикулируются и отстаиваются альтерна­тивные политические проекты, соперничество между которыми влияет на формирование общественного мнения? Современные тенденции едва ли дают основания для положительного ответа на этот вопрос. Вместе с тем на протяжении рассматриваемого периода векторы развития коммуникатив­ного поля, в котором осуществляется производство и распространение политических идей, не оставались неизменными.

Переход от монополии официальной идеологии к плюрализму идей и направлений - важный аспект постсоветской политической трансформа­ции, который, однако, нередко выпадает из поля зрения отечественных и зарубежных транзитологов. Отчасти это объясняется влиянием стереотипов: предполагается, что идейный плюрализм есть неотъемлемая составляющая "нормального" демократического порядка и, следовательно, для развития инфраструктуры производства и обращения идей не требуется никаких целе­направленных усилий, кроме обеспечения свободы слова и печати. Но в большинстве западных стран данная инфраструктура начала складываться в других исторических условиях и опиралась на качественно иное публичное пространство, где существовало специфическое разграничение публичного и частного, непосредственно-личные коммуникации дополняли коммуни­кацию через печатные СМИ, а круг участников публичной сферы был огра­ничен сравнительно небольшим числом состоятельных и образованных людей, располагающих досугом[1]. Опыт России конца 1980-х - начала 1990-х годов показывает, что сами по себе свобода слова, независимость СМИ и формальная многопартийность отнюдь не гарантируют продвижения к иде­алу "эффективного" плюрализма. По-видимому, факторы, определяющие изменения в сфере производства и обращения общественно-политических идей, нуждаются в самостоятельном изучении и осмыслении.

 

*   *   *

 

В 1990-е годы к проблематике политических идеологий обращались мно­гие отечественные политологи, философы и историки, которые пытались анализировать комплексы идей, складывающиеся в разных сегментах рос­сийского политического спектра, сопоставляя их с основными идеологиче­скими традициями [см., напр. Консерватизм в России 1993; Либерализм в России 1993; Филиппова 1993; Новикова, Сиземская 1993; Дзарасов 1994; Капустин 1994а, 19946; Капустин, Клямкин 1994; Кара-Мурза 1994; Судьбы либерализма 1994; Социалистическое видение 1994; Консерватизм 1995; Гарбузов 1995; Пустарнаков, Худушина 1996; Консерватизм и либерализм 1996; Шелохаев 1996, 1997; Андреев 1997; Опыт 1997; Прусс 1997; Россий­ские консерваторы 1997; Согрин 1997; Соколов 1997; Алексеев и др. 1998; Головин 1998; Малинова 1998; Холмская 1998; Гостев 1999; Гусев 1999; Карцов 1999; Русский либерализм 1999; Руткевич 1999 и др.]. В середине 1990-х годов ряд ученых-обществоведов включился в инициированный Б.Ельци­ным процесс поиска "национальной идеи", призванной сплотить фрагментированное общество. При этом одни авторы, уповая на частичное возрож­дение прежних методов "идеологической работы", полагали, что искомая "идея" должна превратиться в государственную идеологию [Волков 1999; Мигранян и др. 1999; Формирование 2000], тогда как другие настаивали на том, что интегративная идеология, способная обеспечить "язык символов, ценностей, смыслов, на котором пойдет общероссийский диалог", может сформироваться лишь благодаря целенаправленным усилиям гражданского общества [Капустин 1996: 63-66; Алексеева и др. 1997: 18]. На практике, однако, начал реализовываться первый сценарий. После прихода к власти В.Путина политический пейзаж стал более монотонным, число площадок для политических дискуссий (или хотя бы их имитации) резко сократилось, а роль "идей" в политическом процессе свелась к легитимации официаль­ного курса и сугубо ритуальной демонстрации оппозиционности. Неудивительно, что исследовательский интерес к теме современных российских идеологий в последние годы заметно снизился.

В научной литературе трансформация пространства политических идей[2] обычно описывается в двух ракурсах — как производное от эволюции поли­тического режима, которая привела сначала к конфликтному плюрализму элит и целей, а затем к постепенному исключению независимых политиче­ских акторов и расширению "центра", вбирающего в себя разные оттенки мнений, и с точки зрения развития на российской почве тех или иных "измов" (с упором на выявление их отклонений от "классических" образцов и формулирование рекомендаций по преодолению таковых). На мой взгляд, ни тот, ни другой ракурс не позволяет осмыслить изменения в сфере произ­водства идей. Во-первых, эти изменения — не только следствие эволюции режима, но и один из существенных ее аспектов. Во-вторых, хотя "системы идей" и обладают некой внутренней связностью, их успех зависит не столь­ко от логической четкости и степени соответствия "опробованным" образ­цам, сколько от релевантности наличным (всегда уникальным и неповтори­мым) обстоятельствам и потребностям конкретных политических акторов.

Динамику политических идей в постсоветском обществе трудно понять без исследования той среды, в которой эти идеи производятся, распростра­няются и соперничают друг с другом. Для того чтобы воссоздать картину происходящего во всей ее полноте, необходимо комплексное исследование конфигурации пространства политических идей во взаимосвязи с институ­циональными условиями, определяющими правила игры и стратегии акто­ров, которые эти идеи производят, а также с политическими коммуника­циями, обеспечивающими обращение последних.

Для осуществления такого комплексного анализа мне представляется продуктивным воспользоваться понятием публичной сферы как особого виртуального пространства, где в более или менее открытом режиме обсуж­даются социально значимые проблемы, формируется общественное мне­ние, конструируются и переопределяются коллективные идентичности. Публичная сфера может быть локализована в различных институтах и соче­тать разные форматы общения: как "живые", так и опосредованные пись­менными текстами. Ее образуют множество частично пересекающихся "публик", границы которых меняются во времени и в пространстве, а также в зависимости от обсуждаемых тем. "Размеры" публичной сферы зависят как от меры дозволенного государством, так и от спадов и подъемов интереса к общественным проблемам[3].

В настоящее время существует несколько подходов к интерпретации публичной сферы[4]. Водоразделом выступает вопрос о том, следует ли при ее выделении ориентироваться на некие функции или же на качество их исполнения. В целом преобладает нормативный подход, опирающийся на концепцию Ю.Хабермаса [Habermas 1993][5]. В поисках институциональ­ной среды, где частные лица могли бы "использовать собственный разум для решения общественных проблем" (по Канту), современный немецкий философ проанализировал формирование буржуазной публичной сферы в Западной Европе (XVII — XVIII вв.) и ее последующую трансформацию. Не ограничиваясь исторической реконструкцией, Хабермас попытался опре­делить, какими чертами должна обладать публичная сфера, чтобы соответ­ствовать идеалу демократии. По его оценке, идеальная публичная сфера призвана создавать условия для рационально-критического обсуждения политических проблем, решающую роль в котором играли бы аргументы, а не социальный статус или традиции. Таким образом, в концепции Хабер-маса, с одной стороны, описывается исторически-особенный тип буржуаз­ной публичной сферы, а с другой — предлагается нормативная модель, которая служит инструментом для критики и совершенствования налич­ных демократических практик. Работы немецкого ученого стимулировали целую серию исследований, анализирующих соотношение между социаль­ными институтами, общественными дискурсами и политическим участием [см. Calhoon 1992, Roberts 2003, Crossley, Roberts 2004 и др.][6].

Вместе с тем возможен и дескриптивный подход к изучению различных типов публичных сфер, в т.ч. и заметно отличающихся от идеальной моде­ли, описанной Хабермасом. В качестве примера такого подхода можно привести работы Ш.Эйзенштадта и его коллег, использовавших данное понятие для исследований модернизации в незападных обществах [Eisen-stadt et al. 2001; Hoexter et al. 2002]. Согласно их заключению, "публичная сфера, хотя и не обязательно напоминающая 'гражданское общество', воз­никает в любой более или менее сложной цивилизации при наличии опре­деленного уровня грамотности. Это — сфера, расположенная между част­ной и официальной, она расширяется по мере включения в нее профессио­нальной страты (carrier strata), не входящей в состав правящего класса" [Eisenstadt et al. 2001: 12]. Понятие "публичная сфера" указывает на суще­ствование площадок, где обсуждаются вопросы, представляющие общий интерес. Предполагается, что такие площадки не только автономны от сферы государственного управления, но и в большей или меньшей степени открыты для разных слоев общества. Как подчеркивают Ш.Эйзенштадт и В.Шлюхтер, "публичные сферы обладают собственной динамикой, кото­рая, хотя и связана с событиями и процессами, происходящими на полити­ческой арене, не тождественна им и не определяется динамикой политиче­ской сферы" [Eisenstadt et al. 2001: 11]. Влиятельность публичной сферы зависит от ее институционального устройства: от того, разнородна она или унифицирована, сосредоточена в центре или открыта для периферии, основана преимущественно на устной или на письменной коммуникации, предполагает интерпретацию общего блага перед лицом правящих или в среде частных лиц и т.д.

На мой взгляд, эволюцию пространства политических идей в постсовет­ской России следует рассматривать как составную часть более широкого процесса трансформации публичной сферы, что предполагает проведение целой серии серьезных исследований. Поэтому в настоящей статье я лишь в самом общем виде очерчу траекторию развития публичной сферы в нашей стране за последние 20 лет (взяв в качестве отправной точки совет­ское общество) и попытаюсь выяснить, в рамках каких институтов она функционировала, каков был примерный состав ее участников, чем опре­делялись их цели, нормы и стратегии, какие формы коммуникации играли наиболее значимую роль.

 

*   *   *

 

На первый взгляд, "публичная сфера в СССР" - оксюморон, сочетание несочетаемого. Разумеется, вопросы, представлявшие общий интерес, в Советском Союзе обсуждались; более того, там имелась система институ­тов, призванных формировать и артикулировать общественное мнение (или имитировать осуществление данной функции). Однако эти институты не были автономны от официальной сферы, а их участники не могли сво­бодно выражать свои мнения ("неудачное" высказывание могло стоить человеку работы, свободы и даже жизни). Формально степень включения в эту официальную публичную сферу была весьма велика: подписка на цен­тральные газеты носила "добровольно-принудительный" характер, а теле­видение и радиовещание охватывало практически всю территорию страны. Как справедливо пишет В. Шляпентох, "советские люди, пусть и против собственной воли, были основательно погружены в систему массовой инфор­мации и каждый день неизбежно получали солидную порцию официальной пропаганды" [Shlapentokh 1989: 104]. Кроме того, значительная часть населе­ния была вовлечена в систему политического просвещения в качестве слу­шателей или преподавателей: по подсчетам Шляпентоха, 12-14 млн. чел. занимались идеологической работой на постоянной основе и еще около 8 млн. - на общественных началах [Shlapentokh 1989: 106]. Кампании по обсуждению наиболее важных документов, таких как Конституция 1977 г. или решения съездов КПСС, принимали поистине "всенародный" раз­мах. В то же время участники этих кампаний хорошо сознавали, что их задачей является ритуальная артикуляция официально одобренных позиций. Именно поэтому "в условиях показного принудительного 'единомы­слия' тоталитарного общества существование общественного мнения в современном смысле этого слова было невозможным" [Левада 2000: 15].

И тем не менее без изучения позднесоветского общества нельзя понять развитие публичной сферы в современной России. Во-первых, в рамках официальной советской идеологии существовали разные дискурсы. Как тогда шутили, в СССР нет плюрализма подходов, но есть плюрализм подъездов (намек на расхождения в интерпретации "партийной линии" разными отделами ЦК, размещавшимися в длинном многоподъездном зда­нии на Старой площади). Этот скрытый плюрализм еще ждет серьезного исследования[7]. Во-вторых, институты официальной публичной сферы (общественные организации, СМИ и т.д.), несмотря на их подконтроль­ность, в какой-то мере служили каналами обратной связи, хотя и весьма несовершенными [Сунгуров 1998: 24-26, 38-40]. Именно это обстоятель­ство позволило некоторым из таких институтов обрести в годы перестрой­ки новое дыхание. В-третьих, в послесталинский период, когда контроль государства над общественной жизнью несколько ослаб, начало склады­ваться то, что И.Освальд и В.Воронков назвали "публично-приватной сфе­рой", т.е. некое пространство между официальной публичной и собствен­но приватной сферами, в котором становилось возможным обсуждение тем, выходивших за рамки разрешенных, и выражение взглядов, отличав­шихся от "предписанных сверху" [Oswald, Voronkov 2004; Воронков 2006].

Необходимо отметить, что в коммунистических обществах сферы публичного и приватного обладали выраженной спецификой: по справед­ливому замечанию польского социолога Е. Шацки, то, что вытеснялось из первой "в силу ее монополизации одной категорией граждан и подчинения идеологическому контролю", включалось во вторую. Иными словами, те "ценности, которые подавлялись в публичной жизни, но были слишком важными, чтобы люди могли их забыть", превращались в часть жизни при­ватной [Szacki 1995: 88]. Окончание массовых репрессий и начало интен­сивного жилищного строительства позволили многим людям открыть свое вновь обретенное приватное пространство для других, что привело к фор­мированию "множества полуприватных пространств", где стали "разви­ваться коммуникативные структуры, благодаря которым на смену изолиро­ванному и законспирированному сопротивлению могло прийти квазипу­бличное протестное движение" [Воронков 2006: 379-380]. Поведенческие нормы, действовавшие в официальной и публично-приватной сферах, кар­динальным образом различались. На протяжении всей своей жизни совет­ские люди учились тщательно разделять, что они могут обсуждать в кругу друзей, что следует говорить в официальной среде, а о чем лучше вообще молчать. "Приватно-публичная сфера", безусловно, оставалась "эксклю­зивной" и крайне фрагментированной: ее участниками оказывались лишь те, кто вызывал доверие. Вместе с тем, как показывают Освальд и Ворон­ков, существовали и механизмы преодоления фрагментации, например культура анекдотов [Oswald, Voronkov 2004: ПО]. Позднее идеи, заметно отличавшиеся от официальных, предназначенных для "массового употре­бления", начали высказываться и вне границ приватного пространства — в т.ч. на вполне легальных мероприятиях, рассчитанных на узкий круг спе­циалистов (сотрудников академических институтов, работников высшего звена системы политического просвещения и т.д.). То есть, наряду с "публично-приватной сферой" имелась и публичная сфера "для служебно­го пользования"[8]. Так или иначе, в позднесоветском обществе сложилась целая система институтов, работавших по правилам неофициальной публич­ной сферы: неформальные кружки (как политизированные, из которых выросло диссидентское движение, так и деполитизированные, вроде клу­бов самодеятельной песни), "кухни", закрытые и полузакрытые семинары, самиздат, радио - "голоса" и многое другое.

 

*   *   *

 

В годы перестройки (1985 - 1991) границы между двумя публичными сферами — официальной и неофициальной — начали стираться, что было обусловлено изменением правил функционирования обеих ("гласность", попытки внедрения внутрипартийной демократии, реформа политической системы, включение неформальных организаций в публичный политиче­ский процесс и т.п.). Публичная сфера получила новые "места дислока­ции". Ими стали прежде всего средства массовой информации, сперва печатные, а затем и электронные. Вступление в действие закона СССР от 1 августа 1990 г. сделало возможным появление независимых СМИ. В зна­чимую площадку артикуляции политических идей и мнений превратились также Съезды народных депутатов, заседания которых напрямую трансли­ровались по радио и телевидению, приковывая внимание широчайшей аудитории. Наконец, возникло множество площадок, предполагавших непосредственно-личный формат общения, — от митингов и собраний, проводившихся ad hoc, до постоянно действующих политических клубов.

Менялся и круг участников публичной сферы. Помимо официальных лиц, стиль поведения которых под влиянием М.Горбачева становился все более открытым, в этот круг постепенно вошли традиционно-советские общественные организации, творческие союзы, "неформальные" (т.е. не санкционированные властями) объединения, а с 1990 г. — новые политиче­ские партии. В формировании перестроечной публичной сферы активно участвовали представители творческой интеллигенции — журналисты, уче­ные, писатели, кинематографисты, художники и т.д., а также "простые граждане", захваченные волной политической активности.

Цели и стратегии этих акторов тоже претерпевали изменения. Если в начале перестройки главной миссией политиков в публичной сфере было разъяснение "линии партии", причем оттенки позиций обозначались лишь пунктиром, то уже к 1990 г. появилась возможность открыто артикулиро­вать разные политические программы, которые в условиях демократизации традиционных советских институтов и массового подъема становились мощным оружием в борьбе за власть. Возникли серьезные стимулы для производства политических идей, способных влиять на общественное мне­ние. Огромный вклад в формирование перестроечной публичной сферы внесли журналисты. Вплоть до распада СССР и начала экономических реформ главным препятствием на пути свободного развития СМИ остава­лись сугубо политические запреты. По мере их ослабления пресса превра­щалась во влиятельную "четвертую" власть, обладавшую действительной независимостью [Засурский 1999: 58]. При этом, по оценке И.  Засурского, значительная часть журналистского корпуса считала "своей задачей не информирование публики или формирование достоверной картины реально­сти, но просвещение, агитацию и организацию масс во имя истинных целей и идеалов" [Засурский 1999: 54]. СМИ сыграли решающую роль в распро­странении новых идеологий, подготовивших почву для последующей политической и экономической трансформации.

Для публичной сферы периода перестройки была характерна весьма специфическая конфигурация форм и каналов политической коммуника­ции. Наблюдался настоящий "бум" как печатного слова, так и непосред­ственно-личных коммуникаций: газеты, журналы, извлеченные "из сто­лов" литературные произведения активно читались и обсуждались[9], что создавало эффект беспрецедентной интеграции аудитории, почти син­хронно знакомившейся с постоянно расширявшимся, но все же доступным для освоения корпусом текстов. Нельзя не заметить, что столь интенсивной коммуникации способствовало особое стечение обстоятельств, в частности сохранение, пусть в расстроенном виде, советского экономического уклада с его гарантированной зарплатой и возможностью в рабочее время украд­кой читать дефицитные "перестроечные" тексты и обсуждать прочитанное, участвовать в деятельности политических клубов, ходить на митинги и т.д. Конечно, годы перестройки не были идиллией: в ситуации нехватки само­го необходимого повседневная жизнь была полна трудностей. Но эти труд­ности и нараставшее недовольство служили той "лестницей", по которой люди, если использовать выражение А.Хиршмана, "постепенно взбира­лись... на публичную арену" [Hirschman 2002: 65-66]. Как бы то ни было, по крайней мере по двум параметрам - степени интеграции аудитории и интенсивности обращения текстов — перестроечная публичная сфера была чрезвычайно близка к идеалу, описанному Хабермасом. С приходом рынка экономические условия резко изменились, и тратить время на активное участие в общественной жизни для многих стало недоступной роскошью. Кроме того, уже первые результаты реформ заставили усомниться в эффек­тивности такого участия.

Перестройка была временем быстрых и резких перемен в идеологиче­ской структуре советского общества. Прежде всего они затронули офи­циальную идеологию. Как известно, инициированный Горбачевым новый курс начинался под лозунгом: "Больше социализма!". Первоначально глав­ным словом было "ускорение", вскоре дополненное "гласностью" (пред. полагавшей критику недостатков, затруднявших развитие социализма). В 1987 г. появилось новое слово — "перестройка" (т.е. устранение недостат­ков социалистического общества), а с ним и новые лозунги: "Назад, к Ленину!" и "Больше демократии!". На этом этапе в официальную идеоло­гию были включены такие "буржуазные" понятия, как "правовое государ­ство", "парламентаризм", "разделение властей", "права человека" и др. Как вспоминает помощник Горбачева А.Грачев, "когда ленинских формул для оправдания тех или иных действий не хватало, Горбачев, не смущаясь, изобретал свои. Главное было — снабдить любое неортодоксальное понятие успокоительным термином 'социалистический'... В засахаренной 'социа­листической' оболочке и общество, и даже ортодоксы в Политбюро и в идеологическом отделе партии готовы были 'заглотить' то, из-за чего еще недавно спускали с цепи и своих инструкторов, и Главлит, а в ряде случаев и КГБ" [Грачев 2001: 148-149]. Таким образом, официальная идеология заметно эволюционировала в сторону демократического социализма. Для пропаганды новых идей по-прежнему использовался огромный идеологи­ческий аппарат. Но перемены были столь радикальными и стремительны­ми, что официальные комментарии не поспевали за изменениями публич­ного дискурса власти. В результате пропагандистам приходилось полагать­ся на собственные силы, что само по себе было отступлением от канона. Как справедливо заметила И. Чечель, "идеологическая вертикаль стала полицентричной и в меньшей степени обусловленной распределением социальных ролей" [Чечель2004: 161].

Изменения в официальной идеологии дали толчок развитию как ради­кальной, так и консервативной оппозиции[10]. Первая воплотилась в рас­плывчатом, хотя и вполне различимом наборе идей, называемом некоторы­ми авторами "базовой демократической идеологией" [Голосов 2000: 79-80]. Эти идеи распространялись "перестроечными" изданиями, а затем и создан­ными "демократами" партиями. В основе "базовой демократической идеоло­гии" лежало представление о советской "тоталитарной" системе как об отклонении от "нормального" пути. Соответственно, разрушение этой системы рассматривалось как первый шаг к "нормальности". В условиях коллапса экономики и кризиса политической системы данная идеология мало-помалу завоевывала умы, становясь если не доминирующей, то весь­ма влиятельной.

Однако у меняющегося официального курса были и две другие альтер­нативы. Первая — ортодоксальный коммунизм, сторонники которого виде­ли в политике Горбачева предательство коммунистических идеалов. Этот род оппозиции был представлен и на официальном уровне (в ЦК КПСС его олицетворял Е. Лигачев), и на неформальном (в 1988 г. возник ряд нефор­мальных коммунистических организаций) [Голосов 2000: 84-85].

Второй альтернативой стал национализм (или патриотизм), имевший корни и в диссидентском движении, и в литературных кругах (журналы "Молодая гвардия" и "Наш современник") [Митрохин 2003]. В годы пере­стройки эта идеология не пользовалась большим влиянием: акцент на кри­тике западного опыта делал ее недостаточно оппозиционной по отношению к советской системе.

Таким образом, главным идеологическим водоразделом периода пере­стройки служила оценка советской системы и ее антипода — западного капи­тализма. Бурное развитие публичной сферы, в которую оказалась включена неискушенная в открытых политических дискуссиях "широкая публика", способствовало популярности радикально-критических концепций.

 

*  *  *

 

С распадом СССР и развертыванием экономических реформ публичная сфера в России вступила в новый этап. Несколько упрощая реальную кар­тину, я буду рассматривать этот — "ельцинский" — этап как нечто единое, хотя внутри него можно выделить несколько подэтапов (наиболее важны­ми вехами были начало чеченской войны и вторая президентская кампания Ельцина). "Места дислокации" публичной сферы остались примерно теми же. Ведущая роль в формировании общественного мнения по-прежнему принадлежала СМИ. Заметной площадкой для артикуляции политических идей, как и в последние перестроечные годы, являлся парламент (структу­ра и положение которого были изменены в 1993 г.)[11]. Вместе с тем по мере угасания массовой политической активности публичные пространства, предполагавшие непосредственно-личный формат общения, становились все более специализированными, ориентированными на определенные политические организации или профессиональные группы. К традицион­ным способам общения во второй половине 1990-х годов добавился Интер­нет, а в список основных акторов публичной сферы, помимо "официаль­ных лиц" и "публичных политиков" вообще, политических партий, журна­листов и экспертов, вошли политтехнологи.

Одна из важнейших особенностей "ельцинского" этапа — постепенная трансформация институциональных условий, определявших правила игры и стратегии производства, распространения и конкуренции политических идей. Прежде всего, кардинально изменилась система СМИ. Еще в 1991 г. экономические трудности вызвали рост цен на все издания, а с началом гайдаровских реформ печать столкнулась с резким удорожанием бумаги, типографских услуг и доставки. Эти новые для бывших советских изданий проблемы совпали по времени с сужением рынка прессы, вызванным рас­падом СССР. В поисках путей выживания печатные СМИ оказались вынуждены прибегать к государственным субсидиям и частным пожертво­ваниям, создавать коммерческие медиа-холдинги. Как бы то ни было, с 1992 г. влияние всероссийских изданий стало падать. Их все больше тесни­ли региональные издания, которые, с одной стороны, были ближе к реаль­ным проблемам своих читателей (увлечение абстрактной политической риторикой уходило в прошлое), а с другой — выигрывали конкуренцию за счет более дешевой доставки. К 1997 г. региональная пресса уже контроли­ровала три четверти суммарной подписки [Реснянская, Фомичева 1999:14]. Происходила стремительная реорганизация рынка периодики и частичная дезинтеграция прежде единой медиа-системы. По подсчетам Л.Реснянской и И.Фомичевой, если в 1980-х годах аудитория центральной и местной прессы совпадала примерно на 80%, то в середине 1990-х годов - лишь на 50% [Реснянская, Фомичева 1999: 58]. Согласно данным социологических опросов, в 2000 г. совокупная аудитория общенациональных газет не пре­вышала 20% россиян [Вартанова 2000: 64].

Все это означало кардинальное изменение структуры политических коммуникаций: аудитория печатных периодических изданий заметно сократилась и оказалась сильно фрагментированной. После 1992 г. един­ство российского информационного поля обеспечивалось преимуществен­но телевидением. Такой поворот событий объяснялся не только тем, что Россия получила в наследство от СССР систему радио/телевещания, покрывавшую большую часть территории страны, но и тем, что за пользо­вание электронными СМИ, в отличие от печатных, потребителю не прихо­дилось напрямую платить. Столь радикальное вытеснение газет телевиде­нием имело серьезные последствия для публичной сферы: аудиовизуаль­ные коммуникации обладают особой логикой, заставляющей их делать акцент на развлекательности, порой в ущерб информативности и обстоя­тельности обсуждения12[12].

Однако в начале и середине 1990-х годов телевидение играло весьма зна­чимую роль в распространении политических идей и структурировании идеологического спектра. Будучи главным каналом массовой политиче­ской коммуникации, оно стало объектом жесткой борьбы финансовых и политических группировок. По оценкам некоторых исследователей, круп­ные медиа-холдинги ("Мост-Медиа" В.Гусинского, холдинг государ­ственных СМИ, контролировавшийся в конце 1990-х годов Б.Березов­ским, группа СМИ, находившихся под патронажем Ю.Лужкова) по сути выполняли функции политических партий, артикулируя определенные системы политических идей и культурные парадигмы. Как отмечает И. Засурский, "подлинными партиями были телеканалы. Именно с их помощью разыгрывался политический спектакль и выстраивалась иерархия ролей на политической сцене, которая позже, непосредственно перед выборами, воплощалась в бренды партий и политических движений, за которые пред­лагалось голосовать избирателям" [Засурский И. 2002: 98-99].

Трансформация медиа-системы обусловила диверсификацию стратегий журналистов как акторов публичной сферы. Функционирование пост­советских СМИ определяется множеством профессиональных конфлик­тов, вызванных экономическими, политическими и культурными обстоя­тельствами [см. Кустарев 2000]. "Золотой век" российских СМИ с прису­щей ему романтизацией просветительской миссии "четвертой власти" ушел в прошлое. Политические идеи превратились в товар, производство и распространение которого зависит от рыночной конъюнктуры. Тем не менее вплоть до середины 1990-х годов СМИ оставались относительно самостоятельными игроками публичной сферы (пример тому — оппозиция войне в Чечне).

Претерпели изменения и мотивы другого производителя идеологий — "политического класса". Сложившийся с принятием Конституции 1993 г. порядок формирования органов государственной власти, равно как и распределение компетенции между ними, слабо стимулировали публич­ную артикуляцию политических идей в качестве средства завоевания вла­сти. Политические партии - главные "поставщики" альтернативных идео­логий — были отстранены от выработки и реализации политического курса. В силу этого, а также некоторых других обстоятельств [Малинова 2001] многим из них оказалось удобнее вести борьбу за голоса избирателей с помощью "имиджеологии" и политической "рекламистики". Конечно, сохранились и партии, политическая идентичность которых более или менее отчетливо опирается на определенный тип идеологии. Прежде всего это КПРФ и ряд либеральных партий. Однако на протяжении последних электоральных циклов они устойчиво теряли свои позиции. Несколько иначе обстоит дело с партиями, придерживающимися националистиче­ских установок (ЛДПР и др.). Данный "изм" имеет устойчивые негативные коннотации, поэтому политики не всегда готовы называть себя "национа­листами" и последовательно отстаивать соответствующие программы; гораздо чаще они прибегают к более "респектабельной" патриотической и державнической риторике, лишь время от времени позволяя себе "неполит­корректные" отступления. Так или иначе, в 1990-е годы стало очевидно, что кропотливая работа по продвижению идеологически окрашенных политических программ - не самый прямой путь к электоральному успеху, и интерес представителей "политического класса" к такого рода деятельно­сти заметно снизился.

Структура пространства политических идей "ельцинского" периода (особенно в 1993 — 1998 гг.) определялась поляризацией политического поля: доминирующее место в политических дискуссиях занимали главные оппоненты - "демократы" и "коммунисты". Идеология "демократов" сло­жилась в процессе развития и диверсификации "базовой демократической идеологии" перестроечной поры. Главными ее выразителями были партии либеральной части спектра[13], а также некоторые СМИ, прежде всего теле­канал НТВ и другие "издания" холдинга "Медиа-Мост". Относительно систематизированные версии либеральной идеологии распространялись по весьма ограниченным партийным каналам (брошюры, газеты, выходив­шие небольшими тиражами и не слишком регулярно, с конца 1990-х годов - интернет-сайты). Но ключевые ее элементы воспроизводились и в офи­циальной риторике, а также в программах центристских партий и объеди­нений (таких, как НДР, ОВР, "Единство" и др.), что делало ее узнаваемой для широкой аудитории. В основе идеологии "демократов" лежала идея реформ, призванных сделать Россию "нормальной цивилизованной стра­ной" с рыночной экономикой, частной собственностью и демократически­ми политическими институтами. Программы "демократов" существенно варьировались. Важной "точкой самоопределения" было отношение к курсу реформ, начатому в 1992 г. правительством Е. Гайдара.

Коммунисты позиционировали себя в качестве бескомпромиссных про­тивников "режима национального предательства". Коммунистическая идеология тоже существовала в разных версиях [Холмская 1998]. Наиболее успешной (если судить по результатам выборов) оказалась та, что была предложена КПРФ и ее союзниками по Национально-патриотическому блоку. Эта идеология соединяла традиционную коммунистическую рито­рику с жесткой критикой либерализма и западничества и некоторыми элементами великорусского имперского национализма. Соответствующие идеи также распространялись преимущественно по партийным каналам (правда, по числу активных членов коммунистические организации замет­но превосходят либеральные партии). Познакомиться с ними через элек­тронные СМИ было гораздо сложнее. Впрочем, это отнюдь не означает, что последние совсем игнорировали деятельность и идеологию коммуни­стов: и то, и другое освещалось регулярно, но не вполне "объективно".

Разумеется, оппозиция "демократов" и "коммунистов" не исчерпывала весь спектр идеологических различий: в "ельцинской" России было много других проблем, обсуждение которых разделяло общество на политические лагери. Однако перспективы реформ оставались главной темой, и споры "демократов" и "коммунистов" доминировали в публичном пространстве, что снижало внимание к другим "производителям" политических идей.

В целом главной отличительной чертой публичной сферы "ельцинской" поры был конфликтный плюрализм. Шла острая борьба за общественное мнение, которую вели разные акторы, и власть, азартно участвуя в схватке, не делала попыток монополизировать это поле (хотя и не стеснялась использовать имеющиеся у нее ресурсы давления).

 

*  *  *

 

С приходом к власти В.Путина векторы развития публичной сферы во многом изменились. При том что формально "места дислокации" публич­ной сферы и основные акторы остались прежними, распределение ролей стало другим. Новый режим проявляет настойчивое стремление к устано­влению "моноцентризма" (термин А.Зудина), т.е. к исключению или мар­гинализации игроков, которых не получается контролировать. В результа­те политических реформ, инициированных Путиным, сократилось число площадок, на которых могут публично обсуждаться и оспариваться альтер­нативные политические проекты, а некоторые из этих площадок приобре­ли сугубо имитационный характер. Меняется и идеологический ландшафт: доминирующую роль в нем играет устойчиво расширяющийся "центр", претендующий на "синтетическую" идеологию, которая вбирает в себя множество разных позиций, не проводя между ними границ. В последние годы идеологическая активность новой партии власти — "Единой России" — заметно усилилась, наметились и признаки "внутрипартийной" дискуссии. Вместе с тем власть, по крайней мере — на словах, выказывает привер­женность плюрализму, пытается сверху стимулировать развитие политиче­ских партий и институтов, обеспечивающих (пусть иллюзорно) репрезен­тацию общественного мнения (недавний проект такого рода — Обществен­ная палата). Альтернативные дискурсы не запрещаются, а скорее вытесня­ются на периферию (в частности, ограничивается их присутствие на цен­тральных телеканалах), что ведет к дальнейшей фрагментации аудитории. Наряду с "главной" публичной сферой, которая все больше превращается в официальную[14], возникают другие, маргинальные, которые объединяют группы единомышленников, не обладая доступом к основным каналам трансляции мнений.

Представленная выше картина — не более чем набросок, отражающий лишь самые общие тенденции трансформации публичной сферы в постсо­ветской России. Однако даже она позволяет осознать, сколь непростым было движение от непризнанного дуализма официальной и неофициаль­ной публичных сфер в СССР к перестроечной публичной сфере, а затем — через конфликтный плюрализм 1990-х годов - к нынешнему состоянию, с доминированием "мягкого варианта" официальной идеологии и вытесне­нием плюрализма в маргинальные зоны. Очевидно, что динамика произ­водства, распространения и конкуренции политических идей в постсовет­ской России имела собственную логику, без изучения которой едва ли можно понять эволюцию российской политической системы в целом и перспективы ее дальнейшего развития.


[1] Особенности буржуазной публичной сферы, а также ее роль в становлении демократиче­ских порядков описаны в классической работе Ю.Хабермаса, впервые опубликованной в 1962 г. [Habermas 1993]. Но хотя предложенная в этой работе нормативная трактовка публич­ной сферы активно используется для критического развития теории демократии fcM., напр. Calhoun 1992; Roberts 2003; Crossley, Roberts 2004], она пока не оказала сколько-нибудь заметного влияния на транзитологические концепции.

[2] Некоторые авторы вообще подвергают сомнению перспективы развития этого простран­ства. По их мнению, в России даже быстрее, нежели в "старых" демократиях, "идеологию" вытесняет "политическая рекламистика", и роль "идей" в политической коммуникации постоянно падает [Пшизова 2000; Соловьев 2001, 2003]. Думается, однако, что изменения, связанные с новыми тенденциями в развитии символического пространства политики, в действительности не столь радикальны, как это может показаться, если оценивать их в логи­ке сложившихся представлений о функционировании публичной сферы. Тенденция к вытес­нению "идеологии" "имиджиологией" реальна, но не фатальна [см. Современные тенден­ции 2004: 37-42].

[3] Как показал еще в 1962 г. А.Хиршман, эти спады и подъемы носят циклический характер [Hirschman2002].

[4] В российской научной литературе термин "публичная сфера" имеет довольно ограничен­ное хождение. В известной мере это объясняется тем, что разброс интерпретаций данного понятия, предлагаемых отечественными обществоведами, настолько велик, что едва ли можно говорить о наличии у него устоявшихся значений [см. Красин, Розанова 2000; Публичная политика 2005].

[5] Другая классическая концепция публичной сферы, разработанная Х.Арендт, в данном случае менее релевантна, поскольку в ней делается упор на прямое взаимодействие индиви­дов (по образцу греческой агоры). Хабермас же концептуализировал новый тип публики, появляющийся в условиях раннего модерна - публику частных лиц, обсуждающих обще­ственные проблемы на основе печатных текстов. Публичная сфера здесь мыслится как принципиально внеличностный феномен: в ней не столько осуществляются действия, сколько происходит коммуникация, обмен информацией, мнениями.

[6] Нормативный подход к анализу публичной сферы применяется и для осмысления про­цессов, происходящих в постсоветской России [см., напр. Засурский Я. 2002; Красин 2005].

[7] 0дин из первых шагов в этом направлении - работа Н.Митрохина о русском национализ­ме в СССР [Митрохин 2003].

[8]Начало такой практике положили закрытые партийные собрания, на которых коммуни­стов знакомили с текстом доклада Н.Хрущева на XX съезде КПСС.  

[9] Позднее в круг "обсуждаемого" вошли передачи независимого телевидения и радио.

[10]По-видимому, первым проявлением радикальной оппозиции было выступление Б.Ельци­на на Октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС. Консервативная же оппозиция открыто заявила о себе в марте 1988 г., когда в газете "Советская Россия" была опубликована статья Н.Андреевой "Не могу поступиться принципами".

[11] Подробнее о развитии этой площадки в 1989 — 1993 гг. см. Бирюков, Сергеев 2004; Шейнис 2005.

[12] Специалисты отмечают постепенную эволюцию постсоветского телевидения именно в этом направлении [Дубин 2000]. Особенно заметной данная тенденция стала при Путине.

[13] Наиболее крупные из них – ДВР ( (и пришедший ему на смену СПС) и "Яблоко" [Малино­ва 1998].    

 

[14]Хотя отсутствие доктринальной идеологии существенно отличает эту официальную публичную сферу от ее советского аналога, в ней также действуют негласные правила, огра­ничивающие высказывания. Примечательно, что запреты не артикулируются впрямую, но добровольно принимаются ведущими игроками.