Мир литературы.-2018.-апрель.-№4.-С.5.

 

Мой учитель

 

Бахтияр Вахабзаде

 

1 сентября 1942 года, 8 часов утра... В аудитории филфака Бакинского госуниверситета мы в ожидании первой лекции. Мир Джалал, чье имя я издавна слышал, а самого не видел, писатель, чьими произведениями зачитывался и любил их, медленной степенной поступью вошел в аудиторию. Да, впервые я видел знаменитого писателя вблизи, слышал его голос, наблюдал его движения. Мог бы я тогда знать, что более чем сорокалетний период моей жизни пройдет рядом с этим человеком, которого сегодня вспоминаю с особой трогательностью и любовью.

За столь долгое время у меня с этим большим ученым-писателем, пять лет преподававшим мне, являвшимся моим научным руководителем и консультантом в течение трех лет аспирантуры и двух лет докторантуры, свыше тридцати лет моей работы завкафедрой - не было ни единого случая недопонимания, а тем более обиды. Конечно, это не моя заслуга, а результат именно его великодушия, доброжелательности и благородства.

Мир Джалал муаллим начал трудовую деятельность с молодых лет на филологическом факультете. И до конца жизни работал на этом факультете. За этот период он взрастил сотни студентов, десятки кандидатов и докторов наук. И трудился плечом к плечу со многими учеными-литературоведами, языковедами, с писателями, поэтами. Не думаю, что кто-то из тех, кто лично знал его, мог бы пожаловаться на его необходительность и резкое обращение.

Вместе с тем, скажу и то, что подвижник, верой и правдой служивший вверенной миссии, наряду с толерантностью, мягким обхождением, был в работе очень требовательным и законоблюстительным.

Приведу пример, иллюстрирующий деликатность этого человека: пока мы были его студентами, он обращался к нам по именам. А после того, как бывшие студенты стали преподавателями, он обращался к нам уже как к коллегам: "имярек - муаллим".

Такой вот характер... Что касается его творчества, то здесь сферы разветвляются: научное и художественное творчество! Если в литературном творчестве он был реалистом и сатириком с тонком чувством юмора, то в творчестве научном тяготел к исследованию, романтики и лирики, умел ценить их. Очарованные сатирой Мирзы Джалала и Мирзы Алекпера Сабира зачастую оказываются неспособными на должном уровне оценить романтику Физули, Гусейна Джавида и Самеда Вургуна. И удивительно, что Мир Джалал - автор превосходных исследовательских работ об обоих руслах нашей литературы. Сколь он любил и ценил лирику и романтику Мухаммеда Физули, с той же любовью и бережностью он дорожил сатирой Сабира и Мирзы Джалила. Потому что он сам в равной степени сочетал в себе качества художника-реалиста и сатирика, романтика и лирика. В своем творчестве он умел соединять эти оба крыла нашей литературы, с одной стороны как автор сатирических рассказов - "Анкет Анкетов", "Сухарь", "Исмаил, растолкуй...", с другой - как создатель лирических, философских рассказов - "Тень ивы", "Сливки", "Человек небес", таких объемных произведений, как "Манифест молодого человека", "Открытая книга".

Сатирические рассказы Мир Джалала, написанные в самые крутые времена советского тоталитарного режима (1937-1940 гг.), с большим мастерством изобличают порочность системы, перемалывавшей людей. Сегодня, перечитывая эти рассказы, не можешь не изумляться, что они написаны именно в ту эпоху.

Одно из самых важных достоинств творчества Мир Джалала - это чистый, сочный и кристальный язык. Его литературный язык созвучен народному речевому ладу, очень насыщен живыми, естественными выражениями, это живописный художественный язык. Поэтому он и к научным работам, и к литературным произведениям в первую очередь подходил с критериев чистоты, точности языка, а главное - с критериев народности, и ко всем предъявлял эти требования.

В 1950 году, завершив кандидатскую диссертацию на тему "Лирика Самеда Вургуна", я представил ее моему научному руководителю. Мир Джалал муаллим, тепло обронив "мубарек", стал перелистывать монографию. Пока он читал, я переживал, сердце трепетало, ждал, что он скажет. Минут через десять-пятнадцать он поднял голову:

- Как ты, вернувшись с работы, матери своей говоришь, что хочешь пообедать?

Сперва я не врубился, но когда он повторил вопрос, понял, к чему он клонит:

- Говорю: проголодался, дай поесть.

- Ай, спасибо! - заулыбался он. - Когда пишешь - вот так бы и надо писать

- А я как пишу?

- Ты левой рукой чешешь правое ухо. То есть вместо "хочу есть" пишешь "у меня большое желание принять пищу"... Что это за язык, сынок, писал бы на человеческом языке ("человеческий язык" - его излюбленное выражение).

Видя мою сконфуженность и не обращая внимания на это обстоятельство, устал взял перо и стал править мои фразы. Пропахивая пером, как плугом, текст, открывал новые борозды, страницы чернели, обретая неузнаваемый вид. В течение пары часов пропахал фразы лишь на трех страницах и, "очеловечив" таким образом язык, сказал:

- Учи хорошенько родную речь, сынок.

Признаюсь, это замечание тронуло меня больше предыдущего. Как это так - учи родную речь? Я ли не знаю родной язык?

Вот ведь какое дело!.. Взял тогда я диссертацию под мышку и вернулся домой. Просмотрел поправки Мир Джалал муаллима заново, при зрелом размышлении, судил-рядил, анализировал, и мне стало ясно, чего он добивался. Дело было не столько в построении фразы, а в манере выражения, в словарном составе. Прежде чем переработать диссертацию, заново перечитал научные труды и литературные произведения Мир Джалала и проникся к нему, к его творчеству. Например, одну из статей, посвященных Самеду Вургуну, он написал так: "Со дня, когда взялся за перо, С. Вургун не переводил бумагу". То есть автор хочет сказать, что С. Вургун поэт не по самопринуждению, а по призванию прирожденный поэт. Замечания, коррективы моего наставника, внесенные красным карандашом в мою диссертацию, зажгли передо мной лампаду, и эта лампада всю жизнь озаряла то, что я писал. Хотя в ту пору замечание "учи хорошенько родную речь" задело за живое, впоследствии я осознал правоту учителя...

В 1968 году на юбилее его шестидесятилетия меня определили докладчиком. В этой связи, позвонив юбиляру, выразил желание прочесть доклад заранее ему. Он отозвался на мое предложение со смехом:

- Выражаю мою благодарность. Ты потратил труд. Но доклад твой выслушаю на юбилейном вечере.

Так и получилось. В конце вечера он выразил мне свое удовлетворение. Ранее, на 50-летнем юбилее, мы отправились на его личной машине в Гянджу, чтобы провести там творческий вечер. Машину вел его сын Хафиз. Речь зашла о Самеде Вургуне. Мир Джалал рассказал интересные эпизоды о годах молодости, проведенных с С. Вургуном в Гяндже, о том, как они были близки тогда с большим нашим поэтом. Чтобы проверить, насколько соответствует действительности эпизод, о котором услышал от одного из знаменитых поэтов, я спросил:

-А как после переезда в Баку, оставались ли близки с С. Вургуном? Продолжалась ли ваша дружба?

-Не в той мере, как в Гяндже.

-Далее вы сами позднее спросили о причине этого у поэта, и он вам дал весьма курьезный ответ.

-А ты это откуда знаешь?

Мир Джалал был не ходок на торжественные банкеты, на застолья, не охотник говорить здравицы и не употреблял спиртного. Потому был редким гостем на именинах, свадьбах писательских детей, встречался с товарищами по перу лишь на заседаниях, пленумах и съездах.

Упомянутый выше известный поэт поведал мне, что однажды Мир Джалал спросил у Самеда Вургуна: "Ай, Самед, мы ведь в Гяндже были очень близкими друзьями. А что произошло после обоснования в Баку, какая кошка пробежала между нами, что ты охладел ко мне?" Поэт, опустив руку на плечо Мир Джалала, поведал: "Знаешь, что, Мир Джалал? Ты слишком порядочный человек, и нам каши не сварить..."

Об этом эпизоде я и спросил, Мир Джалал рассмеялся:

-Так как Самед был в жизни столь же искренним, сколько и в своих произведениях, он всегда говорил то, что думал.

"Имей совесть!" - вот самое крутое слово, реплика Мир Джалала, которой он выражал протест оппоненту, и мы на кафедре взяли на вооружение этот оборот, когда между нами случались разногласия.

...Всю дорогу до Гянджи мы вели оживленную беседу. Занятый разговором, он не замечал скорости, с которой шла машина. Иногда, хватившись и бросив взгляд на спидометр, зашкаливавший за 80-90 км в час, осаживал сына:

- Хафиз, имей совесть!

С тех пор много утекло воды. Нет уже на свете моего любимого педагога. Но он ушел, оставив нашему миру прекрасные творения и шестерых достойных детей. Один из них, Хафиз Пашаев, ныне посол Азербайджана в США.

...В дни моего пребывании в США в составе делегации Азербайджана один из американских конгрессменов, поднявший тост за здоровье Хафиза, говорил:

- До прибытия в США этого молодого человека, нашего друга Хафиза, в совершенстве знающего английский язык, у нас не было никакого представления об Азербайджане. Своим культурным обхождением и совершенными знаниями он и познакомил, и влюбил нас в Азербайджан.

Эти слова конгрессмена преисполнили наши сердца гордостью, и мы на том приеме пожелали Хафизу в этой важной для нашей Родины миссии успехов и благословили память его отца Мир Джалал муаллима, давшего нашей нации столь достойного сына.

 

апрель 2008 г.

Перевод Сиявуша Мамедзаде